В лагере они увидели дядю Славу: тот сидел на солнышке возле своего домика и загорал. Дядь Слава чем-то сильно походил на Юрий Иваныча, отца Василия (тот тоже был альпинистом и очень хорошим человеком). Они подошли и разговорились. Рассказали о вчерашнем восхождении. Сказали, что назавтра собираются выйти всемером на Птыш, на тройку Б. Дядь Слава просветил их относительно этого маршрута.
Вернулись Сашка с Погодычем со своей четверки, с пика Ине. Четверку они не прошли: не дошли одной веревки до вершины. На третий день восхождения они на глаз оценили сложность оставшегося маршрута не высоко и решили не брать с собой ни железа, ни палатку, - пошли налегке. А в самом конце дорогу им преградил сложный участок, который без железок было не взять. Так вот они там и заночевали в обнимку, сидя на веревке. А потом уже просто пошли вниз. Когда спустились к снаряжению, то не было ни сил, ни желания возвращаться на вершину.
Еще там с ними произошло такое приключение. Кто-то снизу увидел их на маршруте в бинокль. Черт его знает, что там кому показалось, только наблюдатель побежал сломя голову на КСП: там, на пике Ине, дескать, кто-то терпит бедствие. Спасатели - ушлые хлопцы! - среагировали быстро. Сашка с хохотом рассказывал потом, как он удивился и испугался, когда вдруг откуда-то сверху высунулась голова в очках и поинтересовалась у них, не нужна ли им помощь.
На счет очков Сясич тоже долго сокрушался: он их разбил на Сулахате. И на пике Ине без стекол было очень плохо: уж больно лазанье очковое. “Самое очковое лазанье в моей жизни!” - восторженно захлебывался Сашка. Погодыч, что удивительно, не молчал, по своему обыкновению, а тоже улыбался и что-то рассказывал в короткие паузы, пока Сашка переводил дух. Видимо, им там хорошо досталось, раз даже Леша оттаял. Оба они надеялись, что Андреевна зачтет им эту четверку. А почему бы нет? - ведь они не дошли всего одну веревку!
Погодыч был та еще флегма. Невысокий, худой, светловолосый, - загар, казалось, не лип к нему. Со стороны он казался чуть ли не изможденным. Однако этот хрупкий парень имел просто-таки чудовищную выносливость. Говорил он мало, почти всегда по делу. Разум его был холоден и рассчетлив. Но Леша совсем не походил на бесчувственную машину. Просто он умел видеть то, что есть на самом деле, и не терять рассудок в сложных ситуациях.
К Погодычу он с самого начала испытывал некоторую неприязнь, - расстановка сил в коллективе была непростой, и он не смог сразу в ней разобраться. Не сошлись, так не сошлись, - никто из них неудобств от этого не испытывал. Потом лишь, спустя полтора года, он понял, что там к чему, да и Погодыча увидел в деле. Что называется: один летал, другой ловил. Ко всему прочему был Леша биофизиком. Да, этот камушек не вчера кто-то бросил у дороги.
Еще подумалось ему, что на войне этот человек был бы очень опасен.
Четверку Андреевна им не зачла...

Оля чувствовала себя плохо с утра. Он даже подошел, встревоженный, к Андреевне. Та пошепталась о чем-то с девушкой и сказала ей: иди, если хочешь. Ему же она попеняла: зачем гонял вчера девчонку вверх-вниз, не дал отдохнуть!
С самого начала не лежала у него душа на этот выход…
Что же его тяготило? Может быть то, что он чувствовал настоятельную потребность снова оторваться от Андреевны, но твердо знал, что на этот раз не дадут? Он прислушивался к себе и понимал, что не хочет идти в группе. Почему? Он не мог себе этого внятно объяснить. Люди не те? Нет ясности в планах? Настрой не тот? Всего понемногу, пожалуй.
Андреевна, как обычно, помалкивала. Остальные к ней с расспросами не лезли: все равно ведь ничего не скажет, да и зачем? От них ничего не зависело. Пару раз он подступался к ней, но ничего кроме “там видно будет” не добился. Тогда он еще не понимал того, что “там” действительно “видно будет”. Просто ожидание тяготило его, выматывало душу. Он не знал, к чему готовить себя для завтра, а собственного опыта еще не хватало. Много бы он отдал за толику погодычевской невозмутимости.
Его товарищи казались ему легкомысленными. Он настраивал себя на долгую, тяжелую работу, совмещенную с борьбой за жизнь. Он шел воевать с горой и с собой. В других он не видел этого даже отдаленно. Они относились к предстоящему восхождению по-разному, но все - не так, как он. Такое поверхностное, несерьезное, как ему казалось, отношение к жизни раздражало его, и он не особо-то старался скрыть свое раздражение. Впрочем, ребята его угрюмым замечаниям внимания уделяли немного, и это задевало его еще больше.
Почти во всех своих товарищах он видел лишь временных попутчиков. Ни с кем из них он не мог с легким сердцем пойти на выход, тем более - со всеми сразу… Ему хотелось единомышленника. Однако такого среди них не было.
Вобщем-то, он был прав, конечно. Нет понимания между участниками - не иди на выход. Жизнь у всех одна. Но тогда он еще не научился искать причины не только в окружающих, но и в себе самом.

...Вскоре он нашел место, где с ледника можно было перейти на стену. До гребня - он прикинул это на глаз (а потом сосчитал по пройденным веревкам) - метров триста вверх. Стена представлялась проходимой, - во всяком случае, он чувствовал в себе силы взять ее. Однако, от него требовалось нечто большее, чем просто пройти по этой стене. До вечера нужно было провесить ее всю перилами и спуститься обратно на ледник. А завтра с утра по этим перилам должны будут пройти семь человек…
…Сизу они оставили на третьей станции. Вдвоем с Вовкой продолжали работу. Он много думал о Вовке. Тот начал свою жизнь довольно странно, не так, как все. Придя в альпинизм за год до него, Вовка всего лишь раз съездил в горы: в зимние Хибины. А потом, закончив первый курс университета, он ни с того ни с сего вдруг взял академку и ушел в армию. Попросился в ВДВ. Воевал в Чечне. Прошел службу без единой царапины.
Зачем так? Он догадывался о причинах Вовкиного бегства, но не расспрашивал, держал свои догадки при себе. Ему казалось, что после своего прихода к Андреевне, он наступил на те же грабли, что и Вовка. И как наступил! Но ему хватило сил не уйти: он был старше и пообтерся до этого. Досталось ему тогда изрядно, и альпинизм тут был ни при чем. Хотя, скорее всего, он ошибался насчет Вовки, приписывая свои промахи другим людям.
Он слышал много рассказов от других, видел письма, фотографии, присылаемые Володькой из армии, и чувствовал: парень не прост. Ребята говорили о нем с уважением, но отчужденно: они не поняли его. Он и сам долго не понимал, пока не наступил на те грабли. После этого он стал волноваться и готовиться к встрече: как-то у них пойдет? Странно: вот вроде бы совсем незнакомый человек, которого и не видел-то ни разу, но чувствовал, что они не просто так разойдутся контркурсами. Его волновало даже не столько то, как Вовка отнесется к новому лицу, сколько то, как он сам воспримет Вовку. Ведь какую-то ниточку он уже протянул к нему через рассказы других ребят и боялся ошибиться, боялся того, что эта линия окажется обычной карандашной чиркой по бумаге.
И вот теперь. Почему он идет с Вовкой, а Сизу оставил внизу? В их компании Лешу считали слабоватым физически (странно! - среди них Геркулесов как-то не наблюдалось, да и Сиза крепыш - с кем сравнивали?), но очень грамотным и опытным (тоже странно - сколько они там ходили?!). Во всяком случае, это считалось хорошим тоном так говорить. Сам же он всех их считал слабаками и недоучками, впрочем, не показывая этого, а насчет грамотности - ему тогда уже было с кем сравнивать. И уж конечно не к их болтовне прислушиваться. Вовка был сильнее всех этих говорунов. И физически, и просто по жизни. Ребята чувствовали Вовкино превосходство над собой, но не могли этого простить: два года они его не видели. Где он там был - это его дело, а они-то в горы ходили! Поэтому Вовку считали лосем, но и вслух, не стесняясь, говорили о его неопытности, находя в этом временное утешение. Парню не доверяли. Не доверяли демонстративно. Отчасти такое отношение обострялось еще и тем, что Андреевна любила Вовку и в этот выезд основное внимание уделяла ему, словно наверстывая упущенное за последние два года.
Он наблюдал со стороны за жизнью группы. Он был с ними вот уже три года, но так и не стал их частью, а оставался сам по себе. Не потому, что ребята не принимали его, - просто он этого не захотел. Похожая ситуация складывалась теперь и с Володькой. Ему было интересно, как тот справится с коллективом. Вовка справлялся. Переживал, конечно, но был самостоятелен. Помощи ни у кого не просил, все делал сам. Поддержку Андреевны тоже чувствовал. Парень был легким, но в то же время надежным в общении. Всегда наготове имелась у него шутка или какая-нибудь заковыристая приговорка. Глаза его доверчиво смеялись, и даже прищур он имел какой-то веселый.
…Так или иначе, ребята Вовке не доверяли. Он и сам не доверял ему, но не из-за ребят, а просто потому, что не имел пока оснований доверять. Он вообще слушать готов был только Андреевну, но все норовил сделать по-своему. Он знал, что по этой стене кроме него сможет пролезть разве что Володька, и то, не был уверен в этом до конца. А вот в чем он был уверен, так это в том, что если он не возьмет эту стену, то ее не возьмет никто из них. И так оно, пожалуй, на тот момент и было. Во всяком случае, Сизу с четырьмя веревками в рюкзаке можно было ждать до ночи, а Вовка передвигался по перилам довольно споро. Да и нужно было наконец-то посмотреть на него. Ему вообще хватило бы одного лишь Вовки, однако, им приходилось тащить с собой семь веревок и кучу железа: одного человека было недостаточно.

…Стена оказалась сильно разрушенной, мокрой и населенной. Возможно, происходило это от того, что гребень располагался аккурат по линии восток-запад, и стена была южная. Днем солнце нагревало камни, топило сверху лед, и вода стремилась вниз. Кое-где она покрывала камни широкой скользкой полосой, и они от этого казались черными; где-то вода бежала ручьями, в редких же выбоинах она собиралась в лужицы и стояла там, подрагивая под ветром: прозрачная и холодная. А вполне возможно, что и не играло расположение гребня никакой роли в разрушенности стены. Но ведь жить проще, когда дашь явлению хоть какое-то объяснение, пусть даже совершенно не помогающее справиться с ним. Так создается, пусть призрачное, впечатление того, что явление хоть чуточку тебе подвластно. Как там у Стругацких? Обозвал “комариную плешь” “гравиконцентратом”,- и жить сразу легче стало.
Из долины на мокрую и теплую стену ветром приносило много пыли и жизни. Стена потихоньку заселялась. Трещины были забиты цветущим мхом. Постоянно приходилось расчищать себе путь: отдирать коврики мха, выколупывать пальцами из трещин землю. Все было сырое, скользкое, ненадежное. Скала крошилась под пальцами. Если внизу было еще довольно полого, то когда пошла вертикаль, у него возникли трудности со страховкой. Закладные элементы класть было некуда: он вычищал трещину ото мха, земли, от скального крошева и видел, что трещины больше не было, - оставался небольшой уголок, в который ничего не положишь. С крючьями дела также обстояли неважно. При забивании крюка трещина расширялась и выплевывала из себя каменные объедки.
Станции отнимали больше всего времени. Его станции должны были не только подобрать Вовку. Им еще спустить их вниз. Простоять ночь. А утром пропустить через себя семерых человек. Он понимал, что ночью вода, просочившаяся в трещины, замерзнет, а значит, расширит их, расшатает крючья. Он чувствовал, что людей здесь пускать нельзя. На эту бессмысленность своей борьбы, на ненужный риск он реагировал озлобленностью. Он лез и тихо матерился: ругал Андреевну за то, что не пустила его на гребень с перевала, как положено было по маршруту (наверняка смогли бы найти переход!); ругал воду, которая пропитала его всего; эту проклятую стену, которая оказалась сложнее и опаснее, чем он ожидал; ругал своих товарищей, сидящих на леднике и фотографировавших друг друга на фоне гор. Он ненавидел альпинизм в этот момент и себя самого за то, что занялся им. Движения давались ему с трудом, он замерз и устал. Все чаще где-то в районе солнечного сплетения ёкала пустота, и он, каким-то чудом удерживая равновесие, замирал, прирастал к скале, пережидая приступ страха. В такие моменты ему очень хотелось жить. Он работал на стене уже шесть часов…

За веревку до выхода на гребень ему пришлось возвращаться на две веревки назад. Его привлекло место под станцию: торчащий вверх зуб, на который очень хорошо набрасывалась петля. Однако, дальше он не продвинулся даже на пять метров: по гладкой стене вниз широко скользил ручей. Зацепок не было. То есть их не было! Так вот, стоя одним пальцем непонятно на чем, держась одной рукой непонятно за что, он почувствовал подступающую панику. Слезть он не мог. Успокоив себя тем, что станция рядом, что далеко не улетит, он сказал:
- Володя. Медленно выбираешь. Готовься ловить.
- Понял. Не вопрос, - Вовка спокоен, но чувствуется по голосу, что напрягся.
Все-таки спустился. Передохнул. Как все-таки мешает страх! Потом сказал Вовке, что спустятся на веревку и пойдут слева. Парень заупрямился:
- Пусти меня, я вылезу! - Снизу всегда кажется, что “вот уж я бы точно пролез!”. Поколебавшись, он решил уступить: времени потеряют немного, улететь не улетит, но в основном все-таки из-за того, что не хотел потом слушать разговоры у костра, начинающиеся с неизменного “А вот если бы…”.
Вовка пролез на полметра дальше, но лишь потому, что боролся со своим упрямством чуть дольше. Спускать его было трудно. Он понимал, что творится в душе у парня (сам только что в раскорячку стоял) и успокаивал его тихим голосом, спокойно подсказывая, куда ставить ноги. Вовка умел владеть собой и знал, что матерятся тогда, когда все нормально, когда же действительно плохо, говорят ласково. Вовка слез, и они вернулись.
Снизу кричал Сиза, спрашивал, как дела. Он замерз за несколько часов стояния на одном месте посреди стены. Из-за выступа он их не видел…
Последняя веревка оказалась самой тяжелой. И физически, и по количеству убитых нервов. Приходилось и прыгать, и подтягиваться на одной руке, и болтать ногами над пропастью. Ему было страшно. Промежутков на этой веревке поставить не получилось…
Станцию, на которой сейчас стоял Вовка, он сделал на двух крючьях, которые вколотил по сторонам небольшого внутреннего угла, - только-только человеку поместиться. Самостраховка у Вовки короткая, - пристегнулся к станции и стоит там как кость в горле, деваться ему некуда.
Выход на гребень закрывался небольшим карнизом. Последнее испытание.
- Веррре-оооо-вки?!
- Веррревки пя-ааа-ать!!!
- По-ооо-онял!!! - Между ними пятьдесят метров. Приходилось орать, хотя Вовка находился точно под ним.
Он взялся руками за край карниза, подергал. Скала держала. Выбрал немного веревки для того, чтобы хватило на выход и не выдергивать ее судорожно потом, вися над пропастью. Еще раз мысленно проделал необходимые движения. Поправил снаряжение, чтобы не зацепиться за что-нибудь. После этого повис на руках и забросил ногу на карниз…
Потом он неоднократно пытался понять, каким образом ему удалось спастись. Видимо, в последний момент он почувствовал, что связи со скалой нет, и успел сбросить ногу обратно на стену. Ему показалось, что от жуткой неожиданности у него вспотели даже глаза. Выступ карниза размером с телевизор, на который он только что лез, плавно отходил от стены. Вот сейчас он оторвется и сковырнет его со скалы. Лететь ему сто метров: пятьдесят до Вовки и столько же еще вниз. Чуть меньше пяти секунд. Куда-то долетят его лохмотья... Но умрет он еще в полете, - от ужаса. Вовку тоже, скорее всего, выдернет.
Извернувшись, плечом, локтем, боком, он оттолкнул от себя набиравшую ход смерть.
- Вов-ка-ка-аааа-мень!!! - Два слова слились в одно. От его крика, казалось, содрогнулись скалы. Но нет, это “телевизор”, ударившись о стену, раскололся надвое. Большая часть ушла в сторону. Оставшийся обломок, форматом в Советский энциклопедический словарь, летел прямо на Вовку. Место было неудачное: узкий угол, деться некуда, выступов нет. Самостраховка короткая, - не отпрыгнуть в сторону.
Возвращаясь не раз потом в воспоминаниях к тем мгновениям, в которые решалась Вовкина (да и его тоже) судьба, ему казалось, что перед глазами проносились мысли и эмоции. Но на самом деле это было не так. Все мысли и переживания пришли к нему после. С каждым возвратом их становилось все больше и больше. Ему казалось, что он вспоминает, хотя все это пришло потом. А тогда он просто врос в скалу пальцами, а глазами впился в кувыркающийся обломок: отвести, отвести, отвести… Перетянутые струны души его готовы были лопнуть.
А Вовка молодец: до последнего смотрел на камень, будто собирался его поймать, а потом изо всех сил рванулся в сторону. Удар пришелся в левую ногу ниже колена. Вскользь. Какую-то часть принял на себя ботинок.
- Аааа!!! Андрюха! Твою ма-аааа-ать!!!
- Вовка!!! Живо-ооо-ой?!!
- Твою маать!.. Подожди, отдышусь… - Вовку смяла волна боли. Притерпевшись к ней немного, он ощупал голень. Кости не торчали и вроде были целыми.
- Ну что там? Цел? Куда попало?
- Вроде цел. По ноге зацепило, синяк будет, - он понял, что смерть прошла стороной, никого за собой не поманила. Раз парень шутит, значит, сию минуту помирать не собирается. Он стиснул острые камни и сжимал их с силой, возвращаясь в этот мир, возвращая себе способность думать. Немедленный спуск, эвакуация. Неизвестно, насколько серьезно ранен Володя, сможет ли он самостоятельно спуститься.

Спуск оказался очень сложным. От только что пережитого у него тряслись руки, а ноги казались не своими, ощущались неправдоподобно легкими, он не чувствовал в них опоры. Эта пакостная легкость часто преследовала его во сне, с самого детства, сколько он себя помнил. Он не мог бегать в мире, находящемся по ту сторону ночи. Почему-то на бегу он терял тяжесть и подвисал над землей, бесполезно молотя ногами. Это чувство своего бессилия всегда причиняло ему выматывающую муку. Во сне он никогда не бегал просто так, от радости. Он всегда или преследовал кого-то, или, чаще, сам от кого-нибудь убегал. Сон вообще давался ему тяжело. Он остро завидовал людям, которые были способны спать без сновидений. Конечно, иногда ему снились хорошие сны, он даже умел летать и очень гордился своим умением, но это редко у него получалось: требовался особый душевный настрой. За годы он научился даже справляться со своей беговой немощью: он представлял себя волком и бежал на четырех конечностях. Хорошо, если на земле росла трава: тогда ему удобнее было в нее вцепляться пальцами. Он толкался ногами вдоль земли, вцепившись, подгребал руками ее к себе, потом долетали ноги, и он снова толкался. Так он и бегал. Больше похоже на зайца, ноги ведь длиннее рук, - но он об этом не задумывался.
И вот теперь эта беспомощность в ногах пришла к нему наяву.
Все же он спустился на полверевки. До Володи оставалось еще метров двадцадь. В этом месте располагался небольшой карниз, даже не карниз, а так, карнизик. Снизу он его вылез. А вот в обратную сторону этот выступ стал неодолимым препятствием. Паника тянущей пустотой попробовала снова зашевелиться у него в животе, но потом закисла: он слишком устал. Он понял, что проигрывает: еще чуть-чуть, и ему станет все равно. Со страхом он умел жить и работать. Равнодушие же было гораздо опасней. Нет, он не сложит руки, не сядет со словами “я больше не могу”. Он просто полезет дальше с чувством обреченного. И неминуемо сорвется...
Он гладил скалу замерзшими пальцами в поисках зацепок и тихо разговаривал с ней. Он ехидно усмехался и спрашивал у Аллаха, мол, как он на этот раз выкрутится? В свою гибель он не верил. От неудобного положения левую ногу стала сводить судорога. Он обнял скалу, оперся на нее даже лицом и поболтал ногой в воздухе. Стоп. На уровне глаз шла небольшая вертикальная трещина. В осторожно подступающих сумерках он не заметил ее, забитую землей, сразу. Отстегнув крюк, он выколупал мусор и увидел, что трещина неглубокая. Однако, попробовать стоило.
По звуку он понял, что крюк забит не лучшим образом, но достаточно надежно: удар отдавался высоким дзеньканьем, а не сварливым дребезжанием. По доброй воле на этот крюк он никогда бы не сел...
Он крикнул Вовку:
- Боец, как ты там?
- Нормально пока. Ты чего там колотишь? - по Вовкиному голосу он понял, что рана его донимает. Сможет ли он сам спуститься?
- Володь, мне не слезть отсюда... Я забил крюк и сяду на него... Мне нужна веревка... Выдай все, что есть... Конец пристегни к станции, - он говорил все это раздельно, стараясь, чтобы Володя понял сразу. Вовка понял. С советами не лез, понимал, что наверху виднее. Спросил только:
- Что, совсем никак?
- Володь, ты в случае чего в состоянии будешь спуститься сам? - Вместо ответа, упирая на слово сам, спросил он.
- Не вопрос, спущусь. Но только ты там давай без фанатизма, ладно? Чё я твоей Ольге скажу?
- Ничё. Сам скажу.
Он продел в ухо крюка петельку, встал в нее на самостраховку. Разобрался с веревкой, подготовив себе спуск. Он взялся руками за петлю и медленно повис на ней, не спуская глаз с крюка. Крюк держал. Какое-то время он укоризненно смотрел на него, как бы упрекая в возможном обмане.
- Ну, передай Оле, что я ее люблю... то есть люблю... тьфу, дурак! - От глупости этой книжно-киношной фразы, от того, что чуть не запутался с временами, он разозлился на себя и на свой язык.
- Тьфу, блин, Голливуд вонючий! - он выщелкнул самостраховку, медленно нагрузил веревку и осторожно поехал вниз.
В голове его неотступно крутилась пластинка: “Вонючий Голливуд! Вонючий Голливуд!”, но он ничего не видел и не слышал. Весь мир сжался для него в двойную струну веревки. Он напряженно слушал ее пальцами левой руки, хотя знал, что скорее всего не успеет среагировать. Он продолжал плавно скользить по струне, которая соединяла его с миром живых.
Вовка. Станция. Страховка - щёлк!
- Ну-ка, покажи, - Штаны прорваны, но удар прошелся вскользь. Рана довольно обширная, но поверхностная. Выглядит некрасиво, но кровь - хвала Аллаху! - не идет, так, сукровица сочится.
Спускались быстро. Он спускал Вовку, потом ехал сам. Как бы желая отыграться за свое осторожное сползание по струне, он с каким-то ожесточением бежал вниз, толкался ногами, пролетая несколько метров, и снова бежал. Ему казалось, что от ярости он рычал, хотя из горла вырывался лишь глухой хрип. Ликвидируя станции, он вырывал крючья с остервенением. Они с жалобным звоном выскакивали и, крутясь и причитая, по параболе уходили вниз. Он видел, что практически везде проиграл. Он не добился ничего из того, что ставил себе целью. И все-таки это была победа. Победа, перекрывающая все его отступления. Он возвращался к своим в полном составе, и все шли своими ногами.
Он чувствовал, что расслабляться нельзя, что еще нужно добраться до ледника и потом дойти до своих. Этот пар, скопившийся в нем наверху, выходил сейчас со свистом из него с каждым вырванным крюком. Он понял, что опустеет раньше, чем ступит на ледник. Темнело. Он плюнул на крючья и ускорил спуск.

У Вовки они отняли все, разделили между собой. Поэтому ковыляли все ровно.
Их увидели на подходе. Зажгли горелку, стали греть чай и кашу. Гречневую кашу с тушенкой. Чай они подогревали уже несколько раз. Горелку отгородили от долины так, чтобы снизу не заметили огня: могли истолковать его как сигнал бедствия.
Девочки стаскивали с них рюкзаки, помогали освободиться от снаряжения. Одежды на нем было немного, да и та вся пропиталась водой. Пока шли - грел своей тяжестью рюкзак. Теперь же его сковала деревянность в мышцах. Он стоял и дрожал от холода, не понимая, что ему делать дальше. Оля стащила с него ветровку и мокрую тельняшку. От тельняшки валил пар. Девушка поспешила надеть на него сухой свитер и натянула свою пуховку. Придя в лагерь, он отпустил цепь, на которой держал себя, и теперь стоял, безучастный ко всему. Ему подали миску с кашей и ложку. Когда протянули хлеб и кусок сушеного мяса, то он не знал, как их взять, потому что руки были заняты. На леднике чай остывал очень быстро, тем более в его “фашистской” кружке, - поэтому ее нужно было держать в руках, не ставя на снег. Стоял минус, и поэтому чай старались пить чуть ли не кипящим: нужно, чтобы вода тебя грела, а не ты воду.
Кожу вокруг глаз щипало. Он провел по лбу, по бровям, по векам тыльной стороной перчатки, очищая кожу от соляных разводов. Перчатки давно засалились, пропотели, закоптились и как шкуркой драли воспаленное лицо. Тогда он поднял свою тельняшку и влажной тканью оттерся от соли. Ребята шутили, что из его перчаток давно можно суп сварить. Наваристый. Но без них он чувствовал себя неуютно. В перчатках было очень удобно: и пот со лба стереть, и рука об ледоруб не мерзнет, и кружку с кипятком можно держать, и камни не такие острые и холодные. Он только обрезал верхнюю часть пальцев, чтобы ничего не цеплялось за карабины.
Пока он ел, девочки обрабатывали Вовку, которого тоже облачили в пуховку и заняли кашей. Посвечивая фонариком, они обработали рану и перевязали ее. Ребята оживленно беседовали. Вовка, выразительно размахивая ложкой, рассказывал историю их восхождения. Сиза тоже не отставал. Настроение у всех было приподнятое.
Он подошел к Андреевне, присел рядом с ней на корточки. Немного помолчали, глядя в долину. Он должен был сказать, что перегорел, что завтра надо спускаться. Андреевна словно угадала его мысли:
- Что, не пойдешь завтра на штурм?
- Не пойду. Я снял перила. Там вообще людям не надо ходить. Стена очень ненадежна, - он говорил это и старался вложить упрек в свои слова: зачем, дескать, погнали нас на стену, надо было с перевала идти. Андреевна сделала вид, что не заметила упрека. Тогда он озвучил его.
- Так что ж ты туда поперся, если видел, что категория явно превышает заявленную?! - рассердилась она.
- Людмила Андреевна! Вы тут начальник. Мне ваш путь не понравился, и я об этом сказал. Вы меня заткнули и послали на стену. Я гнул генеральную линию партии! - Спорил он горячо, но знал, что Андреевна все равно окажется права.
- Так что ж ты меня слушался?! Ты же не заводная машинка! Голова у тебя своя есть на плечах? Там на второй веревке уже плохо стало. Что же ты дальше лез? Увидел, что “Ж” пошло, и надо было вниз валить. Ну не пустила гора. Бывает.
Они помолчали.
- Людмила Андреевна...
- Да-а, я за нее, - она всегда так говорила после горячих споров, желая показать, что все эти их разговоры - полная ерунда, а то, что они этого не понимают, - так это их дело. Но на самом деле она переживала.
- Я ведь попал в него. Попал... - Он нервно сжимал кружку.
- Андрюша, сиди спокойно. Пей чай, остыл уже наверно. Еще подлей. А потом иди отдыхай, ты свое отработал сегодня. На-ка вот, возьми, - она протянула ему конфету. Он спрятал ее в карман. Встал, поболтал остывший чай в кружке и выплеснул его на снег. Зачерпнул из котла еще и снова подсел к Андреевне. Долина лежала под ними, неразличимая. Хребет напротив угадывался лишь зубчатой чернотой. Луна еще не взошла, и поэтому даже снег не светил. Небо казалось ненастоящим. Он быстро терял равновесие, если смотрелся в него. Грандиозность космических масштабов поражала и в то же время проникала, распирала его изнутри.
Тихо подошла Оля, прижалась к нему спиной, и он обнял ее полами пуховки. Они молчали. Крохотные комочки жизни посреди космического холода. Он не чувствовал себя чужим. В тот момент он точно знал, для чего живет на свете.